хотели избить после учебы но не знали что она
«Теперь не могу обнять маму»: люди, которых били в детстве, рассказали, почему они до сих пор не простили родителей
Бить детей нельзя. Ни шлепком, ни подзатыльником, ни ремнем или кулаками — они этого не забудут и всю жизнь будут хранить на взрослых обиду. Очередное тому подтверждение — дискуссия в «Твиттере», в которой десятки россиян рассказали о «воспитательных мерах» своих родителей и о том, как всё это навсегда испортило их отношения.
Вот что говорят те, кто помнит, как их обижали в детстве, и не находит этому никакого оправдания (стилистику мы не меняли, кое-где поставили недостающие запятые):
Меня била мама, и вещами, когда я не убиралась в комнате, и пяльцем в голову кидала из-за того, что у меня не получалась вышивать крестиком. И много чего, что я уже не особо помню. Ее тоже били ее родители ремнем, да и сама она была подполковник, очень вспыльчивая.
В детстве лет до десяти меня били родители, в особенности отец. Сейчас они подобрели, но я не могу их спокойно обнять, сказать, что люблю, и даже боюсь папиных прикосновений. Запомнился случай, когда я не понимала математику и папа, пытаясь объяснить ее, сорвался на меня. В итоге я убегала от папы по квартире и зажалась в маминой комнате на кровати. Когда он полез за мной и уже замахнулся на меня рукой, я вся в слезах тогда просто не могла дышать, благо мама подоспела до того, как он меня ударил.
О да, спасибо вам большое за шрамы от ремня. Спасибо за то, что чувство вины теперь всегда со мной. Спасибо за закомплексованность. Спасибо за то, что вы, уважая мое личное пространство, читаете мои переписки.
Мои родители развелись в моем детстве. Жила то с папой, то с мамой. Мать *** за любой неугодный ей поступок. И *** очень жестоко, пинала ногами, бляшкой от ремня попадала на лицо до крови и т.п. Папа вообще не бил. Всё детство умоляла папу меня забрать у мамы навсегда.
С самого начала всё было словесно, но один раз, я помню ярко, мама избила меня дневником по лицу за двойку. Отец держал ремень, когда я не могла решить задачу. В 18 лет я кричала на них, чтобы они оставили меня в покое — они смеялись и снимали мои слезы и гнев на камеру. Сейчас мне 21, живу отдельно, с ними не общаюсь, а они негодуют: как так-то? На мои замечания, что в любом диалоге меня унижали, не слушали и обсерали мое мнение, они говорят: «Да ты шуток не понимаешь и ты обижаешься ни на что!»
Мать орала по любому поводу, закатывала истерики, манипулировать пыталась. Била редко, но когда уж реально в ярость впадала. Один раз прилетело кочергой. Я не терпела, а убегала и пыталась отбиваться. Потом уже когда «внезапно» стала выше нее, она мне ничего не могла сделать. Я на автомате ставила «блок», и максимум она била по сгибу руки. Ей же больнее. От этого еще больше психовала и орала, но бить меня было уже бесполезно. Хотя она и пыталась начать выдавать мне почаще «воспитательные меры», когда я выросла.
Дед бил меня, мою маму. Общаюсь сквозь зубы, заставляю себя буквально. Он стал старый и немощный, одинокий. Но я всё помню. Не могу забыть, как он мне нос разбил. Как закрывала голову мамы руками от него. Как он пытался ударить меня головой о стену, называя ***. Все помню.
В детстве, когда меня *** мать всеми подручными материалами (однажды это зеркальный фотоаппарат), говорила, что заслужил. Заслуги были разные — то плохие отметки, то поздно пришел домой, то испачкал одежду на улице.
Сначала отец ***, когда они с матерью развелись, я пошла в спорт, там тренера *** продолжили. Никогда не испытывала особых чувств по этому поводу, кроме смирения и принятия. Никто никогда не давал мне понять, что если меня бьют, проблема не во мне. Не рассказывал, что это не норма.
Меня мама хватала за волосы, любила толкать и бить в спину, если я пыталась уйти от конфликта. Выходила из себя по любому поводу и без повода совершенно непредсказуемо. Но больше всего пользовалась вербальной агрессией, обвинения, угрозы, насмешки, ор были нормой общения.
Меня мама била всем, что под руку попадет. Особенно понравились гладильная доска и суп-пюре из шампиньонов, вылитый на голову за то, что не поела. Я потом вся склеилась, потому что это клейстер. Дала слово никогда не бить сына. Сдержала. Он мой лучший друг.
И меня били, я не могу нормально маму обнять.
Мужа били. Лет до 10. Потом пошел на боевое самбо и в 12 в первый раз папашу отмудохал. В итоге ПТСР [посттравматическое стрессовое расстройство], неумение сдерживать эмоции, привычка всё решать кулаками и, как следствие, условка. Больше 10 лет назад свалил от родителей и только в этом году стойкое улучшение психики. Страшно.
Абсолютно нормальная, среднестатистическая полная семья. Отец бил ремнем за то, что я, второклашка, не могла решить задачу, где едет грузовик из точки А в точку В, за то, что задержалась в гостях у одноклассницы. Позже за то, что впервые ушла на без спроса на дискотеку с подругами. В этот раз прошелся очень сильно, несколько дней всё болело. Впервые я, тихая домашняя девочка, решилась тогда уйти из дома, помешал опять же страх. Мать никогда не вмешивалась.
Сравниваете твердое с квадратным. Умышленно подгоняете под свою теорию или правда не понимаете разницы. Меня отшлепали всего дважды за все детство. Это — избили? Ну, наверное, мне виднее, что нет. При этом мои родители самые лучшие и добрые. Я представляю, как тяжело им это далось.
Единственный раз батя выпорол так нормально, потому что я просто ***. Я ему благодарен. Ни до, ни после этой экзекуции пальцем не трогал. Наверное, потому что медик.
«Бьют» по-разному, кто-то «поджопник» дает в воспитательных целях, а кто-то ремнем выписывает ежедневно, формально — бьют оба, но здесь есть принципиальная разница. И да, не надо падать в крайности, приводя в пример откровенно больных «родителей», место которым — в дурке.
«Я довела одноклассницу до самоубийства». Монологи детей о буллинге
На этой неделе в российских школах прошли последние звонки. «Сноб» поговорил с нынешними и бывшими школьниками о том, как они подвергались или подвергали одноклассников буллингу — издевательствам и унижениям
Поделиться:
Дарья, 16 лет
В 10-м классе с нами училась девочка Лиза, она мечтала стать актрисой. Мечта хорошая, но вела она себя так, будто она уже заслуженная артистка России; никогда не смотрела в глаза при общении, объясняя это тем, что настоящие актеры ведут беседу именно так. Еще она до конца 11-го класса носила сменку. Это было так смешно, особенно когда она переобувалась прямо во время урока. А ноги-то потные, вонючие! Ну мы над ней и смеялись. Постоянно пародировали манеру ее общения, жесты. Всех бесила ее самоуверенность и невозмутимость. Как-то раз в конце мая, когда на улице было очень жарко, а мы после физкультуры шли на урок и открывали окна в классах, чтобы проветрить, Лиза демонстративно встала и закрыла окна со словами: «Я могу простудиться и умереть. Мне нужно беречь свой голос». Кстати, голос у нее был неважный. Это был единственный раз, когда она отреагировала на нашу провокацию. В остальном она была невозмутимой, но нас это не останавливало.
Один раз мы подождали, пока она переоденется в раздевалке, и порвали ее куртку. Вот было шоу: после занятий она, будто сумасшедшая, бегала по школе с этой курткой с криками: «Кто это сделал?!» Минут двадцать она так бегала. Потом в тетрадках ее рисовали, смотрели, как она бесится. В общем, наш класс не считал, что мы делаем что-то плохое. Мы просто хотели ее проучить.
Анастасия, 17 лет
В 8-м классе надо мной жестко издевались. Мы с семьей только переехали в новый район, и я была новичком в школе. Как в любой школе, в этой была своя «элита» — крутые парни, которые тусовались на районе, старше меня на пару лет. Ходили в Adidas и Nike, в футбол постоянно играли. В школе были негласные правила: либо ты с ними, либо тебя будут гнобить до конца учебы. А я, как пришла, начала встречаться с парнем, который постоянно общался с этими ребятами. У них был лидер, Алина, центральная ведьма. Она встречалась с Артемом до наших с ним отношений, и из-за этого я стала отстоем в их кругу. Раз-два в неделю они меня приставляли к стенке гаража и соревновались — кто плевком попадет мне в лицо, в глаз. Мой парень старался как-то объяснить ребятам, что с его девушкой так поступать нельзя, но из-за авторитета Алины никто его не слушал. И так продолжалось почти до конца девятого класса, пока кто-то не ушел в колледж и в другую школу.
Самое ужасное то, что я не могла об этом сказать ни родителям, ни в школе — они угрожали, что изобьют Артема. А выйти из круга их общения было еще опаснее: лучше быть «отстоем» в элите, чем прослыть «стукачом» или «ботаником». В школе они меня могли пнуть, отжать из очереди в буфете, начать играть сменной обувью в футбол. Через год это закончилось. Теперь у нас новый класс, новый коллектив, больше таких издевательств нет.
Владислав, 14 лет
Мы никого не бьем, не устраиваем стрелки после уроков; единственное, что мы делаем, — полностью изолируем от общения. В прошлом году у нас была девочка, Полина. Она была странная: постоянно одна сидела на лавке перед уроками, читала, что-то рисовала. Полина всех раздражала. С ней никто не общался, потому что она была дылдой и некрасивой. Еще было ужасно, когда она плакала прямо на уроках, если ей ставили тройку; о двойке я уже не говорю. Когда выставляли оценки за четверть, она потом бегала за учителями и чуть ли не на коленях выпрашивала пятерки, маму с собой брала. А наш класс не любит липовых пятерочников. Поэтому мы с ней не общались, постоянно шутили над ней, смеялись прямо на уроках над ее фразами. Но она сама подкидывала нам поводы, чтобы над ней поржать: то придет в каком-то рванье, то орет прямо на уроке, как бешеная. На физкультуре, когда играли в баскетбол или футбол, никто не хотел брать ее в команду. Она первая уходила с уроков и раньше всех приходила в школу. Да, мы шутили над ней, кто-то даже однажды стул из-под нее вытащил, когда она отвечала на уроке по географии, но никаких других издевательств не было. В этом году она вроде бы перешла в другую школу. Мне кажется, она сама виновата: могла начать общаться с нами, а не говорить, что она самая умная. Таких в школах не любят.
Максим, 16 лет
В такой школе, как наша, вообще опасно произносить слово «гей». Ну а я такой. И этот школьный стереотип, что если парень следит за собой, хорошо одевается, носит разноцветные носки, то все — «пидор». Но таковы правила школьной жизни.
Я всегда старался держаться подальше от парней в моем классе: они бухали каждые выходные, ругались матом, издевались над младшеклассниками. В общем, пытались показать свой авторитет на слабом. Ну и тут я дал им такой повод, хотя и не думал даже, что так получится. Однажды после футбольного матча, который проходил в нашей школе, ко мне в раздевалке подошел старшеклассник, он выпускником уже был, и поцеловал в щеку. Я сначала не понял, но, разговорившись немного, я тоже поцеловал его. Вдруг в раздевалку зашел один из его одноклассников, и тогда он резко оттолкнул меня и пнул ногой. Я быстро собрал вещи и ушел. Ну а потом сами можете представить, что было: этот парень не хотел опуститься в глазах одноклассников и вместе с ними он меня стебал, отпускал пошлые шутки.
Вся эта история дошла до моих одноклассников, и тут уже понеслось: однажды меня чуть не избили в подворотне, на асфальте и в лифте писали «Макс — пидарас». Но самое неприятное воспоминание — это «ихтиандр». Как-то я зашел в туалет, там курили «старшаки». Они меня остановили, стебали, а потом засунули в кабинку и начали макать головой в унитаз, потом спустили штаны и стали бить. Это было унизительно, но я не мог дать им отпор: рассказать об этом учителям, психологу или родителям было куда опаснее, я и сейчас-то боюсь об этом заявлять. Мне страшно, вдруг со мной что-нибудь сделают, потому что у меня по внешности написано: гей.
Сейчас я уже в университете учусь и стало легче.
Катя, 17 лет
Я по-жесткому «буллила» в школе. Один раз довела одноклассницу до самоубийства. Зачем? Просто самоутверждалась. Но я не думала, что дойдет до такого.
Как-то в нашем классе появилась новенькая, а новенькие у нас проходят что-то вроде «проверки на крепкость». Ее звали Лерой, и она ужасно задирала нос. Однажды на собрании ее родители сказали, что в этой школе не место их ребенку и она не должна учиться с такими плебеями, как мы, а через год она поедет учиться в Оксфорд, так что ей нужен хороший аттестат. Ну и вся эта история дошла до нас. Я создала фейковый аккаунт в «ВКонтакте» и писала ей всякие гадости про ее внешность, обзывала как только могла. А она показала свою трусливость, ну и я не могла остановиться. Эта Лера писала фразы типа «Прекратите! Хватит! Это жестоко! Перестаньте!». Я увидела, что она струсила, и стала добивать.
После окончания 10-го класса она ушла из нашей школы, а потом мы узнали, что она выпилилась.
Лена, 15 лет
В шестом классе я начала сильно полнеть. Потом я уже узнала, что это был гормональный сбой, но из-за своего веса я много настрадалась. У меня и до сих пор много проблем в общении: в школе меня обзывали «жирухой», «толстухой», «вонючкой». Во время занятий по физкультуре мне было стыдно переодеваться вместе со всеми девочками в раздевалке. Еще эти же девочки постоянно обзывались, редко со мной общались. Но самым для меня неприятным моментом была вот какая история: мне нравился мальчик, его звали Сережа, он и сейчас учится в этой школе, но из-за случившегося мне пришлось перейти в другую школу, потому что я больше не могла находиться с этим коллективом. Кто-то из моих одноклассников создал фейковую страничку в «ВКонтакте» с фотографиями этого Сергея, ну я и подумала, что это его страница. Мы стали переписываться, перекидываться милыми сообщениями. Я была удивлена, что такой парень, как Сережа, обратил на меня внимание. В школе он даже не подавал виду, что мы переписываемся. А потом он по переписке предложил встречаться, на что я согласилась, конечно. На следующий день я пришла в красивом платье, сделала прическу, хотела понравиться. И вот сижу я на уроке, как слышу, что сзади меня девочки смеются и о чем-то переговариваются. Когда урок закончился и учительница вышла из класса, Саша, главная задира, крикнула на весь класс: «Толстуха влюбилась в Сережу!» Мне было ужасно обидно, а когда я узнала, что все это было спланировано, я не выходила из дома дня два, пока не поговорила с мамой, и мы решили поменять школу.
Имена героев изменены по их просьбе.
Ксения
«Мое воспитание напоминало дрессировку»
Когда я родилась, моей маме было 18 лет, а папе — 17. Я была незапланированным ребенком: они еще учились в университете и жили в общежитии. У обоих был взрывной характер, и поэтому ссоры между ними случались часто. Иногда дело доходило даже до физического насилия: в порыве гнева они, например, могли разорвать друг на друге одежду или подраться. Я с самого детства наблюдала их ругань, поэтому рано начала не только впитывать культуру насилия, но и ощущать ее на себе.
Когда мне исполнилось четыре года, они развелись, и я осталась жить с мамой. С самого детства я проявляла интерес к учебе и в школе практически сразу стала отличницей. Заметив это, моя мама решила проявить строгость и решительность во всех вопросах, связанных с моим образованием. Например, я не могла самостоятельно делать домашнее задание: после школы я писала его на черновик и только после того, как мама его проверит, переписывала в школьную тетрадь. Мне это жутко не нравилось: я могла прийти из школы еще до обеда, сделать все за час и пойти гулять до вечера, но в итоге ждала маму с работы и потом переписывала все проверенное. Если я плохо переписывала домашнее задание в чистовик, то мама начинала кричать на меня и рвать мои тетради. Тогда мне приходилось заводить новые и заново писать в них не только последнее задание, но и все предыдущие, включая классные работы. Злясь, она никогда не стеснялась в выражениях. Она могла говорить мне гадкие и страшные вещи, а я их впитывала, думая, что заслужила их.
Из‑за этого с самого детства я очень боялась маму. Мне было страшно, что она меня шлепнет, ударит, разорвет мою тетрадь и накажет. Порой страх по-настоящему мной руководил. Например, я любила делать уроки, сидя на полу, и маме это очень не нравилось. Как только я слышала поворот ключа в дверном замке, я со всей скорости бежала к письменному столу и перекидывала туда все тетради, чтобы она думала, что я занималась там. Я понимала: если она увидит, что я сижу на полу с домашним заданием, она меня просто прибьет.
Мое воспитание напоминало дрессировку: мама общалась со мной по методу кнута и пряника и в большинстве случаев отдавала предпочтение первому. Хотя она старалась быть идеальной в материальном плане и обеспечивала меня всем, чем было нужно, в духовном, моральном аспекте она меня упустила, заложив во мне множество страхов. Худшие эпизоды происходили, когда мама выходила из себя: она могла таскать меня за волосы по дому, кричать на меня матом, если я нарушала ее правила. Из‑за таких моментов мне хотелось уйти к отцу.
«Мне некуда было деть злость и обиду внутри себя, поэтому я причиняла себе боль»
Отношения между моими родителями всегда были плохими. Папа не был ни хорошим мужем, ни хорошим отцом: контакт с ним мне удалось наладить уже в более взрослом возрасте. Тем не менее он пытался мне помочь. Помню, как, когда мне было семь-восемь лет, мы в очередной раз поругались с мамой. В ходе ссоры между нами была драка, и папа решил забрать меня. Я хотела собрать свои вещи до прихода мамы и уехать к нему. Но она вернулась с работы раньше, чем мы ожидали. Увидев, как я пакую сумки, она начала истерику: держа меня у дверного проема, она кричала соседям: «Вызовите полицию, ее похищают!» Потом она посмотрела мне в глаза, все еще не давая двигаться, и сказала: «Если ты сейчас переступишь этот порог, ты больше никогда меня не увидишь, даже не смей сюда возвращаться». Я испугалась: несмотря на все желание переехать к отцу, я боялась потерять маму. Папа не стал вмешиваться — пойди он с ней на конфликт, она сделала бы все, чтобы он потерял со мной любую связь.
«Наши отношения напоминали американские горки»
Постоянные конфликты с мамой привели к тому, что я все время ощущаю себя виноватой во всем, что происходит в моей жизни. После скандалов мы могли не общаться несколько недель: мама просто ходила обиженная и ждала, пока я на коленях приползу извиняться. Я делала это большую часть своей жизни, хотя далеко не всегда я действительно была виноватой.
Я всегда плакала во время наших ссор — это было моей защитной реакцией на те ужасные слова, которые она мне говорила. До сих пор я разговариваю с родителями как маленькая девочка: даже сейчас, спустя годы, после любой перепалки с мамой я рыдаю и не могу остановиться. Когда мама видела мои слезы, то говорила, что плакать должна она, а не я, потому что у нее плохая дочь. Отчим пытался нас помирить, когда понимал, что мы игнорируем друг друга слишком долго, но на прямой конфликт с мамой он не шел, а мне постоянно напоминал, чем я ей обязана. Это только увеличивало чувство вины, которое я сегодня пытаюсь перебороть с психологом.
Отношения с мамой ненадолго наладились после рождения моего младшего брата. Когда мы не ругались, я многим могла с ней поделиться: рассказывала о своей личной жизни, просила совета. В такие моменты у нас действительно были доверительные, хорошие отношения, но как только назревала ссора или у нее менялось настроение, она направляла против меня все то хорошее, чем я с ней делилась. Наши отношения напоминали американские горки: позитивные моменты резко сменялись негативными, и казалось, что этому не будет конца.
«Я боюсь своего сына». Родители о том, как их дети стали неуправляемыми подростками, готовыми даже убить
Радио «Свабода» попыталось разобраться, почему обычные с виду дети превращаются не только в неуправляемых подростков, но и в настоящих монстров, готовых убивать родных и близких.
«Чтобы не знал, что такое нищета»
«Был такой хороший ребенок, а потом его как будто подменили», – говорит Людмила, чей несовершеннолетний сын отбывает длительное наказание в Бобруйской детской колонии.
В 15 лет парень жестоко избил своего друга, который стал калекой на всю жизнь. Во время следствия в разговоре с детским психологом сказал, что поступил так, потому что просто хотел так сделать. Избивать ему было приятно. Никакой жалости к пострадавшему нет. Раскаяния тоже.
Людмила – тот редкий случай, когда мать видит в поступке сына и свою с отцом вину. Говорит, что проявления жестокости у мальчика начали наблюдаться лет в 13-14. Тогда сын быстро вырос сантиметров на 20, физически окреп. Однажды пришел домой пьяный. Родители стали воспитывать, кричать, а сын в ответ поднял на них руку и начал их избивать. В доме стоял крик, но соседи не вмешивались. Их квартира была не единственной, где скандалила семья.
Рассказывать кому-то об этом и других подобных случаях Людмиле с мужем было стыдно, обращаться в милицию – тем более. Идти с матерью к психологу подросток категорически отказывался.
Успокаивало то, что вспышки гнева у парня случались нечасто. Внешне он выглядел хорошим и вежливым, в школе учился хорошо. Если следователи после ареста подростка опрашивали соседей об обстоятельствах в семье, те все как один говорили: образцовые родители, много работают, сынок ухоженный, живут хорошо, в семье все есть – машина, дача…
«Мы с мужем в молодости жили бедно, – говорит Людмила. – Когда появился сын, поставили перед собой цель, чтобы тот никогда не знал, что такое нищета. Работали по 24 часа в сутки. Разумеется, уставали, нередко скандалили между собой из-за денег. В присутствии сына – а тот плакал и просил, чтобы мы остановились. Ему совсем другое было нужно».
«Я остаюсь одна с этим монстром»
Тюремные психологи, которые работают сейчас с осужденным подросткoм, называют его состояние психическим расстройством личности.
По отечественной клинической классификации это не болезнь, а болезненные изменения характера. Ключевые симптомы – неспособность раскаиваться, выполнять социальные нормы, склонность к обману.
Такие дети не поддаются «общим правилам», и у них свои понятия о том, что такое хорошо или плохо. Они могут жестоко избить другого человека (чаще всего ровесника или младшего) только потому, что тот отказал им в чем-то или сделал что-то такое, что им не нравится. Специалисты говорят, что таких детей в последнее время становится все больше.
Еще одна история, о которой на форуме радио «Свабода» в качестве отклика на публикацию о недавней трагедии в Слониме сообщила мать 16-летнего парня.
«В последнее время с сыном происходит то, что нормальные люди не воспринимают. Он ненавидит всю семью. Мы, домашние, для него твари, не достойные жить на земле.
Младшего брата с ним оставить нереально. Это заканчивается кровью. То нос разбит, то голова, то синяк. В 10-м классе его выгнали из школы за долгие прогулы. Пошел в училище – и оттуда выгнали через месяц.
О том, чтобы пойти работать, и слушать не хочет. Просто сидит дома. Спать ложится в 5 утра, просыпается в 5 вечера. Если не спит, то смотрит телевизор или сидит в интернете. Входить в его комнату категорически запрещено. У него своя отдельная посуда, которую он держит в комнате. Ест там же. Дверь запирает.
Ему буквально все обязаны – давать деньги, одевать по моде и вообще обеспечивать всем необходимым.
Более-менее тихо он ведет себя при отце, но того постоянно нет дома, работает много. Я остаюсь одна с этим монстром и боюсь даже представить, что будет, когда он вырастет. Понимаю, что надо что-то делать, но не знаю что. Чем дальше, тем хуже. Ведь он может избить нас вообще. При этом он не курит, не выпивает, не наркоман, и друзья у него все внешне нормальные ребята», – пишет женщина.
«Не раз угрожал нам, что убьет»
Ирина из города на юге Беларуси говорит, что тоже боится своего сына. Ее Саше нет и 14 лет. В таком возрасте даже за самые тяжкие правонарушения не бывает уголовной ответственности. Его не отдадут под суд, не направят в спецучилище для проблемных подростков, а тем более в детскую колонию. Он остается в семье.
«Я боюсь и за себя, и за дочь, – говорит Ирина. – Саша не раз угрожал нам, что убьет. Меня, например, бил ногой в живот. Крутил руки, пальцы.
Я переживаю, что в лучшем случае он попадет за решетку, а в худшем его однажды найдут убитым. В школу он почти не ходит, а если там появляется, то для того, чтобы в очередной раз кого-то обидеть.
Кто-то дал ему баллончик, он поджег его спичкой и сжег маленькому мальчику волосы. Он никак не реагирует на замечания. Только смеется.
Может забрать у нас деньги. Когда спрашиваю у него: “Зачем, у тебя же все есть?” – слышу ответ: “Мы с пацанами хотели что-то купить”. Возможно, это наркотики. Однажды он уже пришел домой утром, неизвестно где проведя ночь, в наркотическом состоянии, с расширенными зрачками. Вел себя очень странно – сам с собой разговаривал, сам себе смеялся. Я боюсь и за него, и за нас».
В соседней России звучат предложения, чтобы снизить возраст судебной ответственности. Ирина ничего хорошего в этом не видит – в стране не создана система исправления и реабилитации детей, совершивших преступления.
«Даже если и снизить этот критерий и посадить всех малолетних правонарушителей за решетку, это не решит проблему. Такие дети только станут заложниками тюремной системы и не смогут уже никогда вернуться к нормальной жизни».
Такие подростки – в «наручниках» синдрома брошенного человека
Активистка одной из неправительственных чернобыльских инициатив на юге Германии Сюзанна Вильд недавно приезжала в Беларусь с группой тех, кто принимает у себя дома на каникулах белорусских детей.
По первому образованию Сюзанна социальный педагог. В Германии долго работала с трудными подростками. Теми, кто ведет себя агрессивно, делает что-то противозаконное, хулиганит, ворует, грабит. Не раз в рамках благотворительной чернобыльской программы принимала на каникулах не самых «легких» белорусских детей из загрязненных радиацией местностей.
«По сути, трудные подростки во всем мире очень похожи между собой психологически, – говорит Сюзанна. – Все они оказались в “наручниках” синдрома брошенного человека, живут в состоянии тревоги, постепенно становятся замкнутыми, подозрительными. Переживания отражаются на лице: чаще всего у них очень грустные глаза».
Понятие «синдром брошенного» впервые использовал К. Г. Юнг. Психологи и социальные педагоги из разных стран часто его вспоминают, когда речь идет о жестоких преступлениях, совершенных детьми и подростками.
Разумеется, не все дети из неблагополучных семей становятся преступниками, однако практически все несовершеннолетние, совершившие преступления, так или иначе имели проблемы в семье. Если исчезают отношения с близкими людьми, хотя физически они рядом, когда ребенок не слышит любви от тех, кого сам любит, то чувствует опустошение и боль утраты.
В отличие от Беларуси, в Германии существует ювенальная юстиция – сеть учреждений и организаций, которые совместно, на основе соответствующих законов и процессуальных норм работают с несовершеннолетними правонарушителями.
Воспитание таких детей курируется ведомством по делам молодежи Югендамт. Немецкие дети по закону имеют право на воспитание без насилия. Наносить им телесные повреждения, психические травмы, унижать человеческое достоинство запрещено.
Еще один принципиальный момент, на который реагирует Югендамт, – родители не должны оставлять ребенка надолго без присмотра, чтобы тот случайно не покалечился. Сигналы даже о малейшем нарушении этих норм, а тем более о скандалах в семьях поступают в Югендамт обычно от соседей.
Сюзанна Вильд говорит: чтобы выяснить, в каких обстоятельствах живет ребенок или подросток, ее коллеги общаются с учителями и одноклассниками, с родителями. Ведомство становится своего рода опекуном для ребенка.
Что делают с «опасными» подростками в Германии
Сюзанна Вильд: «Если закон нарушает подросток до 14 лет, то он не может попасть за решетку. Тем не менее, если это проблемный подросток и его действия могут быть опасными для других, его могут направить в учреждение типа детского дома.
Это обычно маленькие здания, рассчитанные на небольшую группу детей. Кроме социальных педагогов, с такими детьми работают психологи и медики. Поскольку дети чаще всего из неблагополучных семей, их учат тем элементарным жизненным вещам, которых они не узнали у себя дома. Например, самим готовить для себя и группы семейный завтрак, вместе есть и обсуждать, например, результаты прошедшего дня или вещи, которые их волнуют».
В работе с такими подростками, которые часто имеют психологические травмы, используется «педагогика переживаний»: специалисты стараются поднять у подростка уровень эмпатии.
Как показывает практика, этому очень способствуют групповые походы в лес, выезды на природу на велосипедах. Несколько дней подростки живут в палатках, учатся обслуживать себя в условиях намного более сложных, чем в городе.
Кстати, подобные подходы также встречались и в программах немецкого отдыха чернобыльских детей, среди которых были девочки и мальчики из неблагополучных семей, воспитанники интернатов и детских домов. Многие из них впервые в жизни праздновали дни рождения за убранным самими же красивым столом, выезжали вместе со взрослыми на пикники на природу, делали на выходные походы на велосипедах и лодках.
По словам Вильд, все это повышает в глазах подростка собственную самооценку и самосознание – то, чего таким детям чаще всего не хватает: «Один из главных принципов немецкой социальной педагогики – ни один человек не должен быть утрачен».